Зарайский Журнал

25 мая Православная церковь празднует день памяти святителя Епифания, еп. Кипрского (403), святителя Савина, архиеп. Кипрского (V) и прочих святителей Кипрских, святителя Германа, патриарха Константинопольского.

"Спасибо вам, святители, что плюнули да дунули,
Что вдруг мои родители зачать меня задумали."

Через девять месяцев 24 января 1938 года был принят Указ Президиума Верховного Совета СССР «Об амнистии в озна­менование 20-летия Рабоче Крестьянской Красной Армии».

"Первый раз получил я свободу
По указу от тридцать восьмого."

Я вырос на его песнях - отец до сих пор предпочитает его любой другой музыке. У нас в доме были пластинки, хриплые бобины, кассеты, теперь CD. В последний визит домой мы с папой сидели на кухне и вместе слушали "Так оно и есть, словно встарь...". Для отца - капитана милиции, следователя угрозыска Владимира Михайловича - Владимир Семёнович, капитан Жеглов и многочисленные герои "блатных" песен были особенно близки и значимы (и если бы не папа, то я бы долго ломал в детстве голову над замысловатыми "Ну, а Сивка чифирит" и прочими словечками на фене).

Помню черноморский курорт Коблево в 1986 - уже было можно и какой-то парикмахер крутил две кассеты на полную громкость каждый день с утра до вечера. Помню книги, изданные в 1987, - почему-то первыми о нём написали спортсмены, вспоминавшие его многочисленные спортивные песни. Помню самиздатовский четырёхтомник, который одноклассник в 1990 одолжил "на почитать", - там много было левых песен, уже были доступны настоящие книги, но в этих напечатанных на плохой машинке и кем-то переплетённых в зелёную обложку страницах была особая ценность. Помню осень 1991го, когда страна трещала по швам и популярнейший "Взгляд" наложил кадры из хроник новостей на "Темноту" - и как это идеально легло. Помню как любые критические замечания в его адрес (статья ли Галковского в 92 (?), слова ли Шурика Белякова на летней практике в Звенигороде в 96ом) вызывали ощущение чуть ли не личной обиды.

Здесь бы, вероятно, стоило бы привести какую-то песню, но как выбрать-то? "Пожары", "Прерванный полёт", "Райские яблоки".
Ну да ладно, пожалуй, выберу.

Чем дальше, тем больше становится интересно читать жизнеописательную литературу. Не надуманную и не выдуманную, а просто книги о том, чего никогда уже не застану и не увижу. Мемуарами это трудно назвать, такие книги либо скучны (как все воспоминания советских маршалов), либо выхолощены, либо напыщены (посмотрите, с кем я встречался и с кем я пила абсент). Хочется читать нечто про жизнь простых обычных людей, их быт и житуху. Пожалуй, лучшими примерами являются астафьевская "Царь-рыба" и бесподобный, изумительно скромный роман Александра Чудакова "Ложится мгла на старые ступени", купленный после нескольких лет поисков в прошлом году в Петербурге.

О своих первых 27 годах жизни мне воспоминаний не написать - они заполнены больше общепопулярными книгами и беседами на общеизвестные темы да сидением в лаборатории за мелочными экспериментами. Вероятно, поэтому я так поражён подобного рода прозой (и по-белому завидую её авторам) - личной документалистикой. Вероятно, поэтому мне интересно читать ЖЖ, где лытдыбры и лытдыбры прошлого встречаются сплошь и рядом. И, вероятно, поэтому мне кажется, что как бы ни были неприятны и странны такие рассказы, как бы они не описывали настоящести картины, из них и складывается цельная история. Не история, как наука (герой Чудакова часто рассуждает со своим дедом на тему тщеты исторической науки), а тот "дух истории, безликий и глухой, что направлял топор и мысль Петра, что вынудил мужицкую Россию за три столетья сделать перегон от берегов Ливонских до Аляски" (Волошин, 1924)

Значительная же часть остальной литературы оказывается настолько сшитой белыми нитками, что уже не воспринимается. Читается, нравится, и даже пишется мною самим, но не воспринимается. Вот такой парадокс.

С первого по тринадцатое
нашего января,
сами собой набираются
старые номера.
Сняли иллюминацию,
но не зажгли свечей,
с первого по тринадцатое
жены не ждут мужей.

С первого по тринадцатое -
пропасть между времен.
Вытру рюмашки насухо,
выключу телефон.
Дома, как в парикмахерской,
много сухой иглы,
простыни перетряхиваются,
не подмести полы.

Вместо метро Вернадского
кружатся дерева,
сценою императорской
кружится Павлово.

Только в России празднуют
эти двенадцать дней,
как интервал в ненастиях
через двенадцать лет.
Вьюгою Патриаршею
позамело капот,
в новом несостоявшееся
старое настает.

Я закопал шампанское
под снегопад в саду,
выйду с тобой с опаскою:
вдруг его не найду.
Нас обвенчает наскоро
снежная коронация
с первого по тринадцатое,
с первого по тринадцатое.

Давно, очень давно (то есть лет десять назад) прочёл книгу Халлдура Лакснесса и восхитился (пожалуй, это была единственная книга, читая которую, пропустил станцию метро). Книгу ту кому-то потом подарил, вскоре мне подарили другое его издание, но и оно ушло от меня, будучи одолженным "на почитать". Недавно, кстати, захотелось перечитать, так что надо звонить однокурснице во Флориду и требовать обратно ;-)
После этой книги очень сильно зауважал исландцев. Есть в сём народе что-то необыкновенное (вот, elcour там был, может подтвердить мои косвенные впечатления). Даже гимн у них...необыкновенно сильный (перев. В.Тихомирова). Михалков не то, что рядом не стоял, но вообще...

Ó, guð vors lands, ó, lands vors Guð! vér lofum þitt heilaga, heilaga nafn. Úr sólkerfum himnanna hnýta þér krans þínir herskarar, tímanna safn. Fyrir þér er einn dagur sem þúsund ár og þúsund ár dagur, ei meir, eitt eilífðar smáblóm með titrandi tár, sem tilbiður guð sinn, og deyr, Íslands þúsund ár, eitt eilífðar-smáblóm með titrandi tár, sem tilbiður guð sinn, og deyr. Ó, guð! ó, guð! vér föllum fram og fórnum þér brennandi, brennandi sál, Guð faðir, vor drottinn frá kyni til kyns og vér kvökum vort helgasta mál, vér kvökum og þökkum í þúsund ár, því þú ert vort einasta skjól; vér kvökum og þökkum með titrandi tár, því þú tilbjóst vort forlagahjól, Íslands þúsund ár voru morgunsins húmköldu hrynjandi tár, sem hitna við skínandi sól. Ó, guð vors lands! ó, lands vors guð! vér lifum sem blaktandi, blaktandi strá; vér deyjum, ef þú ert ei ljós það og líf, sem að lyftir oss duftinu frá; ó, ver þú hvern morgun vort ljúfasta líf, vor leiðtogi í daganna þraut, og á kvöldin vor hímneska hvíld og vor hlíf, og vor hertogi á þjóðlífsins braut. Íslands þúsund ár verði gróandi þjóðlíf með þverrandi tár, sem þroskast á guðsríkisbraut.

О Бог земли, земли Господь! - мы имя святое, святое поём.. Вкруг солнца горят легионы веков в венце небесном твоём. И день для тебя - будто тысяча лет, и тысяча лет - будто день, и вечность - в холодной росе первоцвет - пред Богом ничтожная тень. Исландии тысяча лет! - и вечность - в холодной росе первоцвет - пред Богом ничтожная тень. Помилуй, Боже, и прими как жертву молитву, молитву сердец, тобою горящих века и века, наш Господь, наш Творец и Отец. Тебя славословим мы тысячу лет, ибо Ты сохранил нас в веках, Тебя славословим и чтим Твой завет, ибо жизнь наша в божьих руках. Исландии тысяча лет! - но и это всего лишь холодный рассвет, первый солнечный луч в облаках. О Бог земли, земли Господь! мы тленны и слабы, как слабы цветы, мы вянем, утратив Твой дух и Твой свет, нас от тленья спасаешь лишь Ты. О, пошли нам поутру живительный свет, в полдень - силы, чтоб жить и цвести, а под вечер - Твой мир, и любовь, и привет, да исправятся наши пути! Исландии тысяча лет! - осуши наши слёзы, пошли нам расцвет, укажи в Царство Божье пути.

( Похождения одной избы )

Владимир Свержин. "Трёхглавый орёл". Вчера из-за бессоницы читал до полпятого. За исключением длинной лекции о белопушистом славянском язычестве, уничтоженном злыми христианами, понравилось.

Изумительно точный и лаконичный shuvovse после долгого молчания написал

Быть от рождения слугой,
Доверенным лицом у злого,
Короткого, из двух слогов,
Слова;

Лежать в измятости травы,
На кончиках её нервов,
И в страхе вглядываться в
Небо;

У Бога красть, чтобы опять
Быть уличённым в воровстве том
И, ослеплённому, стоять
Светом;

С души сургучную печать
Срывать по праздникам мятежно;
Земле дрожащей отвечать
Тем же;

Всё время быть учеником,
Но и не быть им в то же время
В густой тени Tого, на ком
Бремя.

Виталик, спасибо!

Нас не нужно жалеть, ведь и мы никого б не жалели.
Мы пред нашим комбатом, как пред Господом Богом, чисты.
На живых порыжели от крови и глины шинели,
на могилах у мертвых расцвели голубые цветы.

Расцвели и опали... Проходит четвертая осень.
Наши матери плачут, и ровесницы молча грустят.
Мы не знали любви, не изведали счастья ремесел,
нам досталась на долю нелегкая участь солдат.

У погодков моих ни стихов, ни любви, ни покоя -
только сила и зависть. А когда мы вернемся с войны,
все долюбим сполна и напишем, ровесник, такое,
что отцами-солдатами будут гордится сыны.

Ну, а кто не вернется? Кому долюбить не придется?
Ну, а кто в сорок первом первою пулей сражен?
Зарыдает ровесница, мать на пороге забьется,-
у погодков моих ни стихов, ни покоя, ни жен.

Кто вернется - долюбит? Нет! Сердца на это не хватит,
и не надо погибшим, чтоб живые любили за них.
Нет мужчины в семье - нет детей, нет хозяина в хате.
Разве горю такому помогут рыданья живых?

Нас не нужно жалеть, ведь и мы никого б не жалели.
Кто в атаку ходил, кто делился последним куском,
Тот поймет эту правду,- она к нам в окопы и щели
приходила поспорить ворчливым, охрипшим баском.

Пусть живые запомнят, и пусть поколения знают
эту взятую с боем суровую правду солдат.
И твои костыли, и смертельная рана сквозная,
и могилы над Волгой, где тысячи юных лежат,-
это наша судьба, это с ней мы ругались и пели,
подымались в атаку и рвали над Бугом мосты.

...Нас не нужно жалеть, ведь и мы никого б не жалели,
Мы пред нашей Россией и в трудное время чисты.

А когда мы вернемся,- а мы возвратимся с победой,
все, как черти, упрямы, как люди, живучи и злы,-
пусть нам пива наварят и мяса нажарят к обеду,
чтоб на ножках дубовых повсюду ломились столы.

Мы поклонимся в ноги родным исстрадавшимся людям,
матерей расцелуем и подруг, что дождались, любя.
Вот когда мы вернемся и победу штыками добудем -
все долюбим, ровесник, и работу найдем для себя.
1945

Недавно angerona писала о дурной американской книжке про Россию. Я вот тут ещё на одну случайно наткнулся. Chains of Command опубликована в 1993 году. Мало того, что там ядерная война между Россией и Украиной и нейтронные бомбы просто так летают (при том, что фамилия российского президента - Величко), так там ещё и моя бедная Молдавия замешана. Собственно ради неё Россия и начала ядерную войну, ради поддержки Приднестровья (skyg74 вот как вас высоко ценят!).

Цитата: Since Moldavia declared its independence from the Soviet Union in 1991, becoming the Republic of Moldova, the Russians living in the Republic, especially the rich landowners and factory owners in the Dniester region, were afraid that they would be persecuted by the ethnic Romanian majority...Russian fat cats living in Moldova, with their huge and modern German-designed factories, were very nervous, even terrified, that Romania might take away the Russians' land and property in Moldova upon reunification, so they rebelled against the Moldovan government.
Примерный перевод: Когда Молдавия объявила независимость от Советского Союза, русские живущие в республике, особенно богатые землевладельцы и фабриканты (!!!!!!!!!!!!) в Приднестровье, испугались, что будут репрессированы румынским большинством. Русские богачи Молдовы с их огромными и новыми заводами испугались, что Румыния заберёт землю русских и их собственность и восстали против молдавского правительства.

Без комментариев. Долго смеялся. Там ещё в самом начале книги русские самолёты летят из Минска, молдавские стингеры сбивают Ил-76 прямо на приднестровской границе. В общем, это просто праздник какой-то!

Бог.
Вы сами поставили меня здесь нелепо,
Так что руки свело и язык мой затёк!
Ведь это сиянье подобно крепу,
Который на мой затылок возлёг.
Поставили сюда: гляди и стой!
Ходят вблизи и жиреют крики.
Это вы мне сказали: Бог с тобой!
И без нас проживёшь как-нибудь, великий.
Выскоблив с мiра как будто ошибку
В единственно правильной чёткой строке
Воткнули одного, ободранной липкой,
И поцелуи, как кляксы, налипли на правой руке.
Я так постарел, что недаром с жолтым яйцом
Нынче сравнивают меня даже дети.
Я в последний раз говорил с отцом
Уже девятнадцать назад столетий!
Пока зяб я в этой позолоте и просини,
Не слыхав, как падали дни с календаря,
Почти две тысячи раз жёлтые слова осени
Зима переводила на белый язык января.
И пока я стоял здесь в хитонной рубашке
С неизменью улыбки, как седой истукан,
Мне кричали: Проворней, могучий и тяжкий,
Приготовь откровений нам новый капкан!

Вадим Шершеневич, 1915-1916

Прочёл "Дырку для ордена" Василия Звягинцева.
Получилось невольное продолжение Рыбакова. Или вольное? Люблю я жанр альтернативной истории, что скрывать. И хотя огромное количество тем и развилок уже исследованы и изучены писателями, всегда находятся интересные идеи.
Здесь, к примеру, Израиль, созданный Германией и Россией в 1930е годы, говорящий на идише и находящийся под угрозой уничтожения со стороны тайного оружия арабов. Казалось бы, общий антураж немногим отличается от "Гравилёта Цесаревич" и настрой общества (где прокурорский чиновник цитирует Конфуция) от Ордуси. Но какая разительная перемена отношений! Прежде всего моих к тексту. В книге не чувствуется злобности, наоборот, даже отрицательные герои вызывают, в основном, понимание - да, кто-то борется за свободу Польши, кто-то стремится заработать побольше денег, но ведь так оно и всегда, никто не карикатурен, никто не выпячен до безобразия.
В общем, как у раннего Звягинцева, есть и интрига, и обилие исторических знаний, и живые персонажи. И как и ранний Звягинцев - понравилось :-)

Тут опубликованы два отрывка из нового романа Вячеслава Рыбакова, он же Хольм ван Зайчик.

Прочитал и поразился: насколько сильно может человеком двигать злость, когда он берётся за перо (во всяком случае, у меня создалось такое субъективное впечатление). Злость на европейцев с американцами, на людей с другими взглядами на жизнь, простаков, молодёжь, сторонников независимости и так далее. Если в "Гравилёте "Цесаревич" это как-то ещё скрашивалось размышлениями об альтернативной истории, то в цикле ван Зайчика уже чувствовалось куда сильнее. Не знаю, о чём будет роман, но два приведённых на сайте эпизода, вызвали странное ощущение отвращения, смешанного с жалостью.

Не нужна автору моя жалость, прекрасно это знаю, но ведь... нельзя же так истекать желчью и ненавидеть вокруг столь многих только по идеологическим признакам. Хуже (из прочитанного мною) только Юрий Никитин, тоже большой любитель ненависти, впрочем, боюсь, что Рыбаков может спуститься и на никитинский уровень.
Не знаю, не нравится мне такая проза. Лучше вот это почитать, что я сегодня и сделал. Спасибо автору!

Что вообще может двигать пером? Желание высказаться во что бы то ни стало? Это ведёт к графомании, вероятно. Желание глаголом жечь сердца людей? Поделиться опытом, размышлениями? Научить кого-то жить? Почему в какие-то моменты сносит крышу, не даёт спать и работать это желание что-то внутри себя облечь в слово и потом им поделиться с другими? Не знаю. Но писать от ненависти (хлёстко, как стрелять от бедра, причём, учитывая продуктивность некоторых и обилие жертв, наверняка ещё и по-македонски, с обеих рук) - не понимаю. И надеюсь, что не пойму.

А ведь некоторым (в том числе из читающих сей журнал) "Ордусь" нравится. Будет интересно обсудить "На будущий год в Москве", когда он выйдет (обещается весна 2003).